Глава 18. Феномен контекста: невидимая ткань человеческой реальности

Проще всего начать раскрывать суть контекста через метафору игры в шахматы. Когда умеющий играть человек смотрит на доску с фигурами, он видит не просто расположение фигур. Он видит игровую ситуацию — хаотичную или упорядоченную, атакующую или оборонительную. Человек же, не умеющий играть, видит лишь красивые фигурки, расставленные в некотором порядке.

Контекст в этой метафоре — это правила игры. Именно через них игрок смотрит на доску и понимает смысл каждой фигуры, ценность каждого хода. В зависимости от расположения фигур возникают локальные контексты — атаки, защиты, шаха, мата. В каждом из них — свои задачи и стратегии, но все они подчинены единым фундаментальным правилам шахмат. Так и в жизни: есть общий культурный контекст (язык, нормы, ценности) и ситуативные контексты (рабочая встреча, семейный ужин), которые его конкретизируют.

Важно: контекст не написан на доске. Его не увидишь глазами. Его можно только знать — как шахматист знает правила. Без этого знания любая ситуация останется хаосом деталей.

Если представить, что шахматы — это самостоятельная реальность без игроков, где доска — планета, а фигуры — жители, то их совместная жизнь возможна лишь потому, что все фигуры разделяют общий контекст правил. Они понимают друг друга и координируют ходы именно благодаря этому общему знанию. Контекст становится языком общения.

Но в метафоре выше было упоминание о понятии ситуации. «Разве это не одно и то же, что и контекст?» — подумает кто-то. Нет, не одно и то же. Ситуация — это сама шахматная доска с фигурами в конкретный момент времени. Даже если фигуры расставлены правильно, то без того, кто знает и учитывает контекст, все это будет не более чем информационным шумом, не имеющим никакого смысла. Игрок, видящий только доску и фигуры (ситуацию), не просто обречен на поражение от того, кто видит контекст, — он в целом не понимает, что и почему должно происходить на доске. Равно как и «жители» шахматной планеты пребывали бы в хаотичном положении или движении. То есть ситуация сама по себе не имеет смысла. Она обретает какой-то смысл только тогда, когда она будет помещена в какой-то контекст. По сути, ситуация локальна, ограничена пространством и временем. Например, если посмотреть на ситуацию в жизни, то как только вы выйдете из комнаты, ситуация в ней для вас заканчивается.

Совсем иное дело — контекст. В отличие от ситуации, он не заканчивается: вы «уносите» его с собой, куда бы вы не пошли, он остается внутри вас, чтобы однажды, может быть, через годы, попав в какую-то ситуацию, вы осмыслили ее средствами усвоенного контекста. Он продолжителен и вездесущ в том или ином своем содержании: он может «сжаться» до одного слова, чтобы задать значение одному слогу, а может «расшириться» до масштаба Вселенной, чтобы задать значение чего-то для всего человечества. Он может простираться из векового прошлого, управляя сегодняшним днем, или может управлять им из будущего, которого еще нет. Он — как невидимая сеть связей, которая, пронизывая пространство и время, объясняет людям, что именно происходит, почему и зачем. В самом слове «контекст», происходящем от латинского contextus и переводящегося как «соединение», «связь», уже заложено многое для понимания сути этого понятия. Заглянув за него, мы уже можем говорить о нем как о его феноменальности. Его трудно постичь, но мы очень четко ощущаем его в своем восприятии и, более того, опираемся на него в своей жизни постоянно.

Однако здесь критически важно не попасть в ловушку объективации. Я не знаю, насколько вы сейчас, читая эти строки, попали в эту ловушку и думаете о контексте как о чем-то объективно существующем — ведь все предложения в предыдущем абзаце только так и возможно понимать. Язык сам ведет нас по этому пути тождества: «Это (есть) контекст». Поэтому стоит вспомнить более ранний рассказ о том, что мышление склонно овеществлять (объективировать) создаваемые им структуры, превращая их в объекты реальности.

Следовательно, нужно помнить, что контекст — это просто понятие, имеющее объем в виде различных контекстов и их индивидуальное содержание, включающее отраженные сознанием объекты: место, время, физические условия, присутствующие люди, личный опыт, эмоциональное состояние, суждения, умозаключения, смыслы и т.д., — и тождественно представленное в абстрактно-логическом мышлении. Хотя обычно нам кажется, что, к примеру, «исторический контекст» или «культурный контекст» — это нечто самостоятельно существующие данности.

Вот это и есть та самая ловушка объективации. Контекст — это не внешняя сила, а лишь набор связей, которые мы, люди, сами проложили между фактами. Мы строим стены из идей, а потом удивляемся, почему не можем выйти за их пределы. Фигуры, прожив много партий, могут забыть, что правила когда-то были придуманы людьми. Вот это и есть объективация: мы начинаем воспринимать порожденные нами смыслы как объективная реальность. Им начнет казаться, что так устроен мир, что ходы конем — закон природы. Это и есть объективация контекста: мы начинаем воспринимать исторические и культурные рамки как нечто незыблемое, хотя на самом деле это просто устоявшиеся правила, которые можно менять.

Возвращаясь к разнице между ситуации и контекста, важно помнить, что в быту мы часто используем понятия ситуации и контекста как синонимы, но между ними есть принципиальная разница, и суть ее в том, что ситуация — это то, что происходит снаружи, а контекст — это то, что происходит внутри смысла. Именно поэтому, когда кто-то спрашивает: «В каком смысле?» — он на самом деле обращается к содержанию того, что находится за смыслом, а за смыслом находится контекст. Следовательно, человек на самом деле и уточняет контекст.

Осознание того, что между контекстом и ситуацией есть разница, помогает быстро уловить суть каждого из этих понятий. А через это осознание приходит понимание важности всей сути контекста и того, что для любого человека это понимание может быть одним из главных откровений жизни. Оно революционно меняет взгляд вашего «Я» на само устройство всех социальных систем человечества и ваше отношение к ним. Это позволит не просто уметь играть по правилам, а осознавать, что ты играешь по правилам. Тогда, если какие-то правила перестают устраивать, можно попытаться сменить саму игру, переходя в «контекст контекстов». Именно поэтому очень важно глубоко разобраться с этим феноменальным явлением, что мы и продолжим делать.

На протяжении всей жизни нам часто приходится сталкиваться с понятием контекста на практике. Например, когда мы хотим уточнить значение сказанного, мы спрашиваем: «А в каком контексте?» Или, прежде чем высказать мысль, чтобы обеспечить понимание, мы сами задаем контекст: «В контексте наших отношений…», «В контексте обучения…» — говорим мы. Мы не просто интуитивно понимаем, что контекст незримо присутствует в жизни людей всегда, — мы тесно взаимодействуем с ним. Однако, к сожалению, делаем это весьма поверхностно. Чаще это происходит только при необходимости: тогда мы акцентируемся на нем и обозначаем его, призывая тем самым его на помощь.

Но сам этот факт говорит о многом. Сама возможность сделать такую отсылку к контексту в любой момент подтверждает его вездесущность и постоянное присутствие в нашей жизни. И то, что его свойства и степень влияния на жизнь отдельного человека и всего человечества в целом столь мало изучены и описаны для широкой аудитории, — очень большое упущение. А подобное отношение к нему как всего лишь инструменту уточнения крайне беспечно и ошибочно, поскольку он — феномен намного большей сложности и беспрецедентен по степени своего влияния на социальный уклад жизни людей.

Попробуем увидеть его истинный масштаб. Контекст — не справочная система уточнения отношений чего-то с чем-то и значений чего-то, это лишь одна из его функций. На самом деле контекст глобально задает значение и смысл всего, что оказалось в его системе координат. Но что еще более важно — контекст направляет содержание мышления в конкретном направлении, задавая ему конкретные ориентиры для понимания и осмысления чего-то. Можно даже сказать, что контекст — это операционная система сознания. Он действует как невидимый архитектор нашей мысли, предлагая одни интерпретации и отсекая другие. Одна и та же ситуация, помещенная, например, в контекст «неосторожности» или в контекст «умысла», будет восприниматься и оцениваться диаметрально противоположно.

Таким образом, контекст выступает активным посредником между миром и сознанием. Однако здесь важно сделать принципиальное уточнение. Физические объекты — стены комнаты, шум дождя, географическая карта — безусловно, влияют на нас. Но они становятся элементами контекста лишь в момент, когда мыслящее «Я» наделяет их специфическим смыслом и выстраивает между ними логические и эмоциональные связи, значимые для конкретной ситуации. Без воспринимающего сознания эти объекты связаны лишь законами физики.

Приведу наглядный пример. Архитектурная колонна в Алеппо — это просто цилиндр из камня. Но в контексте экскурсии по античному храму она становится носителем истории и эстетики; в контексте военных действий — укрытием. Контекст не содержится в объектах и их группах, а ситуационно приписывается им сознанием. Итог прост, но фундаментален: контекст рождается в точке встречи внешних данных и внутренних целей, знаний и опыта наблюдателя.

Итак, подведем черту под предыдущим рассуждением. Хотя своим объемом понятие контекста и может охватывать любые комбинации элементов — от материальных до чисто смысловых — его сущность остается исключительно мыслительной и опосредована языком как средством, его выражающим. Более того, процесс этот происходит непроизвольно и практически мгновенно. Номинация (называние) контекста и одновременно мгновенный акт его осмысления без всяких задержек определяют, как именно мы будем воспринимать реальность в данный момент. Реальность не дана нам напрямую — она конструируется сознанием через призму значений. Контекст — это и есть рабочий механизм этого конструирования. Он — одновременно и поле, на котором разворачивается наша жизнь, и призма, сквозь которую мы эту жизнь видим.

Однако здесь мы сталкиваемся с фундаментальной диалектикой, от которой невозможно уйти. С одной стороны, кажется, что именно наше «Я» актом своего внимания и целью порождает актуальный контекст. С другой — само это «Я» с его уникальным набором знаний, ценностей и способов мышления является продуктом и совокупностью всех контекстов, которые оно уже усвоило с момента рождения. Язык, который мы используем для мышления; культурные нормы, которые кажутся нам «естественными»; социальные роли, которые мы примеряем, — всё это внутренние, усвоенные контексты, ставшие частью нашего «Я».

Таким образом, возникает спираль взаимного порождения, которую можно разложить на три звена:

1. Усвоенные контексты формируют структуру нашего «Я», его картину мира и набор реакций.
2. Это сформированное «Я» в каждой новой ситуации активно конструирует актуальный контекст, интерпретируя реальность через призму своего прошлого контекстуального опыта.
3. Новый опыт и осмысленные в нём ситуации, в свою очередь, обогащают или трансформируют внутренний мир «Я», добавляя в его базу новые контекстуальные шаблоны.

Контекст, таким образом, живет и проявляется в «Я» и через «Я», но не как его пассивный инструмент, а как динамичная среда его существования и одновременно его создатель. Разорвать этот круг невозможно, но его можно осознать. Именно в этой точке рождается «суперпозиция неопределенности „Я“», из которой легко наблюдать, какой именно внутренний или внешний контекст сейчас потенциально планирует захват восприятия «Я».

И вот здесь мы выходим на принципиально новый уровень. Это и есть момент, когда «Я» не просто воспроизводит предложенные контекстом смыслы, а становится активным творцом новых смыслов и, следовательно, новых контекстов для себя и других. Но это требует выхода на еще более глубокий, предельный уровень влияния контекста. Дело в том, что представленный в мышлении набор всевозможных контекстов критическим образом определяет не только что мы думаем, но и о чём вообще способны помыслить.

Почему это так? Дело в том, что поскольку контекст — это набор особым образом связанных между собой понятий, идей, суждений, умозаключений и смыслов, становящихся некими «точками отсчета», то сам этот контекст оказывается тем, что обязывает мышление находиться в границах всех характерных для него «точек отсчета». Он не просто направляет мысль — он очерчивает горизонт мыслимого.

Из этого следует важный вывод о природе нашего мышления. Помыслить что-то другое «горизонтальному мышлению» оказывается крайне сложно, если не сказать — невозможно. Это прерогатива «чистой мысли» и «Я» из суперпозиции неопределенности. Для «горизонтального мышления» эти «точки отсчета» кажутся абсолютно объективными, что запирает мышление в их пространстве, словно в тюрьме. Для мышления, работающего внутри пространства этого контекста, его точки отсчёта кажутся абсолютными и незыблемыми. Они становятся границами всего мыслимого.

Таким образом, мы сталкиваемся с парадоксом: мы используем понятие «контекст», чтобы объяснить, как работает мышление, но само это объяснение уже заперто внутри контекста нашего языка и логики. Мы пытаемся описать клетку, находясь внутри неё, пользуясь её же прутьями как как средством измерения и описания.

Но этим дело не ограничивается — контекст существует не только в индивидуальном сознании и представленность контекстов не ограничивается присутствием в одном конкретном мышлении. Она представляет собой самостоятельно существующую динамическую лингвистическую структуру разного содержания и уровня в коллективных представлениях разного рода и масштаба социальных групп. Это паутина смыслов, сплетённая нашим же коллективным мышлением, устойчиво существующая в мышлении групп людей, где члены этих групп разными способами обмениваются информацией и поддерживают её целостность. По сути, мы сами проложили эти смысловые связи между фактами, а потом забыли об этом и начали натыкаться на созданные нами же условные стены, удивляясь их «объективности».

Итак, подведём промежуточный итог всему сказанному. Контекст — словно очки, которые мы не можем снять, потому что само желание их снять формулируется на языке, который эти очки нам «одели». Получается, что контекст — это одновременно и инструмент выживания (без него — хаос), и тюрьма познания и мышления. Осознание этой двойственности — как я уже сказал выше — главный ключ к единственно возможной свободе: свободе мыслить без диктата контекста, что возможно только из «контекста контекстов». И хотя мы не можем навсегда снять очки, мы можем начать изучать их оправу, линзы и искажения, которые они вносят, переоценив их. А иногда — с риском быть непонятыми — попробовать надеть другие, выходя в «контекст контекстов».

Теперь зададимся вопросом, который естественно вытекает из всего сказанного: почему при всей значимости этого феномена в жизни людей они так мало знают о его природе и структуре? Я не знаю точных причин такого тотального безразличия цивилизации к этому феномену. Однако можно предположить, что проблема заключается в том, что это главный инструмент управления самим обществом и всеми его членами. И этот инструмент тем эффективнее, чем более невидимым он остаётся. Как рыба не замечает воды, так и человек, полностью погружённый в контекст, видит не рамку, а «естественный порядок вещей». Ведь это феномен, создающий наши «Я» и те самые «очки», через которые это «Я» обречено видеть мир в заданных контекстами системах координат.

Как именно работает этот механизм управления? Точки отсчёта, задаваемые историческими контекстами, контекстами государства, закона, религии, национальных сообществ и т.п., требуют от людей абсолютного присваивания этого содержания, что создаёт нужную обществу среднестатистическую идентичность. В этом случае человек непорочен в своей вере, что его смыслы, его ценности и поддерживающие их убеждения — его творение и принадлежат непосредственно ему. Он яростно готов защищать это «моё» так же, словно у него хотели бы отнять его руку. Присвоение заходит так глубоко, что контекст перестаёт быть внешней рамкой — он врастает в плоть идентичности. Соответственно, потеря обществом критически значимого для его устойчивости количества таких идентичностей равно угроза его существованию. У правящих структур нет интереса в том, чтобы члены общества, обретая понимание условности и не принадлежности им контекстуальных устоев, получали свободу интерпретации концептуального содержания. Ведь понимание условности контекста как раз-таки исключает присваивание и предполагает понимающее принятие без одержимости.

Но, на мой взгляд, опасения правящих структур напрасны. Способный именно понять эту условность не идёт в отрицание и не идёт против контекста. Он остаётся внутри него и следует — или не следует — его «точкам отсчёта» спокойно, без одержимости и эмоционального надрыва. Он подобен актёру, который не забывает, что он на сцене: играет свою роль безупречно, но не отождествляет себя с ней до конца. Почему это так, мы и разбираемся. А вот тот, кто отрицает контекст социального уклада того или иного общества без понимания его условности и идёт на борьбу с ним или просто пытается убежать от него на другом конце планеты, на самом деле глубоко вовлечён и слит с каким-то другим контекстом и исходит из новой присвоенности: «это моё». Он просто сменил одну тюрьму на другую, не заметив, что за ним всё ещё решётка. Вот кто на самом деле опасен для социального уклада общества, а не понимающий суть всего социального устройства.

Поэтому прямо сейчас, осознавая это, попробуем восполнить этот пробел и ещё больше узнать о природе контекста. Ведь именно через него лежит самый короткий путь к единственно возможной свободе — свободе мысли.

Теперь от макрокартины общества вернёмся к микрокартине — к тому, как это работает внутри нас. Продолжая эту мысль, мы сталкиваемся с практической дилеммой. Мы уже говорили, что свобода мысли заключается не в содержании мышления, а в осознанном смыслообразовании. И в этом процессе как раз таки и заключается самая большая сложность — смыслы словно сопротивляются и не поддаются осознанному формированию. Они словно выскакивают как чёрт из табакерки, ставя нас перед свершившимся фактом — вот смысл, он таков, и теперь делай с ним что пожелаешь.

Но пока мы надумаем и поймем, что с этим смыслом можно сделать, он уже успевает оказать свое управляющее воздействие на нас и наше состояние, на ситуацию и результаты. Тогда человеку ничего не остается, как проживать ситуацию под флагом того, что кажется свершившимся фактом. Возникает парадоксальное ощущение: будто есть какая-то сила, которая влияет на наши смыслы извне, хотя всё происходит внутри нашего «Я». Как такое возможно?

Ответ прост и одновременно сложен: ведь именно контекст определяет смысл происходящего, а контекстом мы не управляем — мы в него попадаем и подчиняемся ему. В чём же причина нашей беспомощности? Такое положение дел происходит потому, что контекст — это некий общий смысл ситуации, который задаёт значение всему, что оказывается в его границах, от физических объектов до отдельного слога. Эти границы очерчены нормами, правилами, понятиями и нашим опытом. И они не просто существуют — они активны. Они пылают по этой границе словно пламя по кругу, преграждая возможность выйти из этого круга.

Однако у этой ловушки есть и обратная сторона — механизм распознавания. Попадая в какой-то контекст, мы, на удивление, легко — буквально автоматически — распознаём его. «Это контекст обучения, игры, сражения, политических или семейных отношений, работы, бизнеса и т.д.», — говорим мы, почти не задумываясь.

Откуда берётся эта почти мгновенная уверенность? Дело в том, что наше обучение — от первых реакций на стимул в нулевом обучении, до сложного третьего уровня модели обучения — даёт нам опыт и знания, помогающие отчётливо понимать, в какой контекст мы попали. В памяти хранится информация обо всех контекстах, которых мы хоть как-то касались за свою жизнь и стоит возникнуть чему-то, что ассоциативно связано с этим содержанием памяти, контекст уже тут как тут. Мы сам этот факт не замечаем — мы просто знаем, что это такой-то контекст, и, к великому удивлению, безошибочно узнаём, что это за контекст, и что самое главное, мы в этот момент бываем уже «внутри»этого контекста.

Хотя на самом деле удивляться тут нечему, в основе этого узнавания находятся маркеры контекста, которые считываются человеком, как некая подсказка, о том как читать этот контекст. По сути, — это подсказки, которые мы считываем бессознательно, ими может быть все что угодно, от интонаций до физических объектов. Например мимика, интонации, содержание действий позволяют нам безошибочно определить: находимся ли мы в контексте дружеской потасовки или в реальном поединке. А мантия судьи, «подскажет» вам манеру общения с ее носителем. Т.е. определив контекст, мы настраиваем своё мышление и поведение так, чтобы они были уместны ситуации.

И вот здесь происходит ключевой переход — от распознавания к действию. Определив контекст и настроившись на него, мы уже со слепой необходимостью «влипаем» в него и действуем соответственно его условному общему смыслу, который диктует наши мысли, реакции и значения, принимаемые нами как единственно возможные.

Это создаёт ощущение ловушки. Отказаться от принятия контекста, когда нас в него «поместили», практически невозможно. Мы «влипаем» в навязанные или, иначе, предложенные контексты, потому что наш мозг эволюционно заточен на социальное выживание, а не на интеллектуальную автономию.

Чтобы это не казалось голой теорией, приведу личный пример. Интересный случай произошёл как-то со мной, который демонстрирует невозможность произвольно отказаться от «влипания» в контекст. Я сидел в своём кабинете, погружённый в свою деятельность. Вдруг открывается дверь, и я вижу на пороге обычного с виду посетителя. «Добрый день, вы к кому?» — спрашиваю я. «Мне нужен Олег Андреевич», — отвечает он. «Да, это я», — звучит мой ответ. Он проходит к столу и показывает мне удостоверение сотрудника ФСБ.

И здесь происходит магический, почти физический сдвиг. Именно удостоверение оказалось маркером нового контекста, в который я буквально «влетел», поскольку всё это было крайне неожиданно. Материальный мир не меняется, ситуация та же, у человека не выросли рога, но общий смысл ситуации приобретает совершенно иное значение. Вы помимо своей воли «переноситесь» в другой контекст, где мгновенно меняются ваша роль, значения слов, действий и мыслей. Кто я теперь? Подозреваемый в чём-то, свидетель или ещё кто-то? Но в любом случае возникает физиологическая реакция — сам контекст стал стимулом для реакции.

Давайте разберём этот механизм «пленения» по полочкам. Почему это происходит так неотвратимо? Разберём по порядку основные причины.