Глава 12. Почему традиционная свобода недостижима
Продолжая разворачивать мысль о достижении свободы в традиционном её понимании, стоит сразу ухватить одну простую вещь. Само «достижение свободы» предполагает освобождение от чего-то. Я не знаю, в чём несвободен конкретный человек: в физическом перемещении, в изоляции от общества или в ловушке предубеждений, концепций и обстоятельств, которые полностью определяют его жизнь, реакции и мышление.[cite: 1]
Но совершенно точно за желанием освобождения всегда скрываются некие условия. Должно что-то произойти, чтобы наступила эта вожделенная свобода. И здесь возникает главный вопрос: кто же ставит эти условия? Кто решает, что они выполнены и человек наконец свободен от того, что его сковывало?[cite: 1]
Разве не его собственное «Я»? Ведь именно оно, получив когда-то эти условия извне (от общества, культуры, семьи), присвоило их как необходимые и теперь организует всю жизнь по этому сценарию. Это то самое «Я», которое в итоге и определяет, наступила ли долгожданная свобода.[cite: 1]
Но насколько эти условия постоянны? Можем ли мы говорить о чём-то завершённом и неизменном, если весь окружающий мир, включая значения понятий, находится в бесконечном движении? То, что было свободой сегодня, завтра может оказаться новой клеткой. Особенно если речь не о физическом пространстве, а о чём-то абстрактном — идеологии, концепции, убеждении.[cite: 1]
К сожалению, этот процесс бесконечен. Он не закончится, пока есть «Я», определённое какой-либо обусловленностью. В этом вся и сложность, и простота. Мы не можем действовать и мыслить без «Я». А значит, мы всегда будем обусловлены и детерминированы тем, что для него важно.[cite: 1]
Свобода от «Я» — возможна ли она?
Может ли быть настоящей свободой свобода от собственного «Я»? Этот вопрос сразу заводит нас в логическую ловушку. Всё потому, что наше «Я» — это главный цензор и организатор нашего опыта. Оно постоянно воссоздаёт себя через мысли о самом себе. Пытаясь освободиться от «Я», мы вынуждены использовать его же инструменты — язык и мышление. Это всё равно что пытаться очистить воду грязной губкой или тянуть себя за волосы, чтобы вытащить из болота.[cite: 1]
Вот суть парадокса: пока есть мысль «о себе» — существует и «Я». Когда этих мыслей нет, остаётся лишь чистое, безоценочное переживание реальности. Но в этом состоянии нет никого, кто мог бы назвать это «свободой». Само понятие «свобода» — это уже продукт мышления, которое хочет что-то зафиксировать.[cite: 1]
Как только мы пытаемся осмыслить этот опыт, сказать «я свободен» — мгновенно рождается новое «Я», которое присваивает себе это переживание, мы оказываемся в новой клетке — клетке идеи о свободе. Когда мы пытаемся уловить свободу от «Я», мы создаём нового наблюдателя, который становится новым «Я». Это всё равно что попытаться увидеть собственную слепоту — сам факт видения отрицает слепоту.[cite: 1]
Поэтому, возможно, стоит признать: не существует ни свободы для «Я», ни свободы от «Я». Свобода — это не состояние, которое достигается, а скорее узнавание того, что сама проблема «несвободы» была создана и поддерживалась нашим отождествлением с этим самым «Я». Это нечто, что можно только узнать, когда прекращается сама борьба.[cite: 1]
Да, мы не можем полностью стать свободными от ощущения и определения себя самого — и вербально, и на уровне физиологического ощущения. Ведь это ощущение свободы от «Я» кто-то должен пережить внутри нас. А следовательно, наше «Я» никуда не исчезнет от нас, а изменится смысл и качество переживания, переживаемое на другом уровне нашего сознания, которое иерархично по своей природе. В этой связи, казалось бы, можно поставить под сомнение возможность свободы от своего «Я», перетекающего с одного уровня на другой. Но такое сомнение и отрицание было бы возможным только если бы наше «Я» на самом деле являлось бы конечной и неизменной формой нашего самоощущения, обладающего постоянством на каждом из уровней нашего мышления. А фокус внимания нашего «Я» при этом был бы жёстко обусловлен значениями и смыслами актуального уровня, на котором сосредоточено его внимание, как это происходит в психике обычного человека.[cite: 1]
Но если мы понимаем, что наше «Я» — это не что иное, как классифицирующий и категоризирующий механизм, агрегатор опыта, направленный на самоощущение и самовосприятие через мышление и проявляющийся в нас как сознание, — мы получаем ключ к выходу за рамки этой уровневой обусловленности.[cite: 1]
Всё, что для этого нужно, — обратиться к самому способу, с помощью которого мы формируем своё сознание и фиксируем в себе значения и смыслы. Мы начинаем видеть не просто содержание мыслей, а структуру их возникновения. Как только мы понимаем суть и механизм формирования этой внутренней обусловленности, мы обретаем уникальную способность: в любой момент времени дать себе отчёт о том, что находимся «в себе» — в своём «Я», со всем багажом его условий. Мы начинаем видеть сам каркас своей личности.[cite: 1]
И это осознание — уже и есть первый шаг за его пределы. Мы больше не отождествлены с процессом, мы наблюдаем его. Именно отсюда рождается понимание того, что может ждать нас там — за границей всех ярлыков, интерпретаций и смыслов. Там, где нет условий для того или иного самоощущения. Где переживание бытия не опосредовано никакими конструктами — оно просто есть.[cite: 1]
Это пространство до оценки в акте сравнения, до называния, до актуального «Я» — не что иное, как чистое, безграничное присутствие там, где исчезает сама потребность в том, чтобы быть кем-то. И именно в этой тишине и заключается настоящая свобода — не как достижение, а как изначальное состояние.[cite: 1]
Выход за рамки привычного «Я»
Таким образом, оказавшись за привычными рамками, мы, по сути, выходим из себя. Мы уходим от своего привычного «Я» — того самого главного аргумента, который всегда организовывал и фильтровал весь наш опыт. В этом новом состоянии «Я» перестаёт заботиться о том, чтобы «становиться кем-то». Возникает тотальная самодостаточность от осознания того, что ты уже есть. Это освобождает от зависимости от собственного мнения о себе и, что особенно важно, от оценок окружающих.[cite: 1]
Почему это происходит? Потому что становится абсолютно очевидной условность любой оценки, рождённой обусловленным мышлением — как своего, так и чужого. Сам принцип сравнения и суждения теряет всякий смысл для такого «Я», поскольку все основания, на которых оно зиждилось, теперь видны как на ладони.[cite: 1]
И только заглянув за эти основания — за те фундаментальные убеждения, что делают нас «нами», — мы можем по-настоящему освободиться от диктата привычного «Я». Это и есть шанс увидеть сам принцип организации нашего личного опыта — ту невидимую пунктуацию, которая всецело подчиняет и нас самих, и всё, что с нами происходит, пока мы остаёмся в плену обыденного мышления, как большинство обитателей этой планеты.[cite: 1]