Глава 14. Парадоксы формальной логики

Для начала очень бы хотелось, чтобы вы осознали одну важную грань основ формальной логики, которые были когда-то сформулированы Аристотелем. Считается, что формальная логика — это наука о законах правильного мышления и рассуждения, на которые опираются способы аргументации и построения выводов. Но постойте! Ведь в основе рассуждений лежит язык как средство, обеспечивающее сам процесс мышления и рассуждения. То есть, по сути, оперируя теми или иными правилами, формальная логика выстраивает отношения слов к словам и фиксированным значениям, которые стоят за этими словами. И я, следуя этим же правилам логики, делаю вывод, что логика по своей сути — отношение слова к слову.

Этот вывод не является опровержением законов логики, а демонстрирует выход на новый уровень понимания её природы и вскрывает её «первородный грех» — полную зависимость от языка. То есть суть формальной логики заключается в том, что она регулирует правильное выведение одних суждений из других. Кто-то может сказать: ну и какой это грех, всё верно, из одних утверждений follow другие. Но здесь стоит обратить внимание на то, что все суждения и выводы уже выражены в языке, то есть логика начинает работать после того, как мир уже познан и переведён мышлением в понятия и слова. Но и это ещё не всё — значения всех терминов на момент рассуждений оказываются «зацементированы».

Понимаете, в чём фокус? Логика работает не с реальностью, а с лингвистическими моделями реальности. Фактически процесс познания мы втискиваем в прокрустово ложе логики языка и формальной логики. Это фундаментальное понимание освобождает нас от наивной веры в то, что одной лишь формальной логики достаточно для познания. Она — совершенный инструмент внутри системы, но не может оценить систему извне. Для этого нужны уже другие инструменты: интуиция, опыт, творчество и то самое процессуальное мышление, о котором мы говорили ранее.

Оно погружает нас в мир статичных вещей, наделённых абсолютными, неотъемлемыми качествами. Это — структурный подход, фундаментальный принцип нашего восприятия, который рассматривает реальность как совокупность целостных объектов. Эти объекты обладают фиксированными свойствами («белизна», «сладкий запах», «опасность») и находятся между собой в строгих причинно-следственных отношениях.

Это не ошибка, а эволюционная необходимость. С первых мгновений освоения речи ребёнок не может мыслить иначе. Такой взгляд позволяет с огромной точностью предсказывать последствия взаимодействия с миром: этот предмет — твёрдый (можно опереться), тот — острый (лучше избежать), это существо — большое (потенциально опасное).

Этот принцип с математической точностью отражён в операторах формальной логики: «и» (совокупность свойств), «или» (выбор между свойствами), «если… то…» (причинно-следственная связь).

Простой пример: для нас совершенно очевидно, что цветок обладает определённым цветом, запахом, формой. Именно эти качества позволяют нам отнести его к тому или иному виду. Наше восприятие с невероятной лёгкостью определяет эти свойства и «приклеивает» их к объекту, заставляя нас ощущать их как нечто ему неотъемлемо присущее. Как сказал однажды мой внук в берёзовой роще: «Как мне нравятся эти покрашенные деревья» — выделив «белизну» как существенный, отдельный признак, почти как краску.

Нам жизненно необходим этот понятный и узнаваемый мир. Мы, в отличие от обитателей однородной среды, живём в мире гетерогенном — наполненном отдельными предметами. Наша психика эволюционировала, чтобы отражать не просто свойства, а целостные образы объектов и ситуаций, где главную роль играет мгновенное определение качеств: полезный/вредный, опасный/безопасный.

Ярчайшее доказательство этому — пример с рыбой. Обитатель условно однородной (гомогенной) среды, рыба не видит предметов. Её нервная система отражает исключительно свойства: запах пищи, температуру, движение воды. Двигаясь на запах, рыба не видит сетку как предмет — она видит лишь непреодолимое свойство «барьерность» на своём пути. И самое удивительное: даже после удаления сетки рыба продолжает повторять выученную траекторию, обходя несуществующий предмет. Её мир — это мир чистых свойств, а не объектов и их взаимосвязей.

Отсюда следует фундаментальный вывод: наша психика, совершив эволюционный скачок к предметному восприятию, сохранила и гипертрофировала механизм выделения ключевых свойств. Речь и логика довершили этот процесс, «зацементировав» эти свойства в виде ярлыков и категорий, подняв наше реагирование на уровень рефлекторного оперирования уже не с самими качествами среды, а с их лингвистическими эквивалентами («опасность», «польза», «красота»).

Таким образом, формальная логика — это не произвольное изобретение Аристотеля. Это гениальная формализация и систематизация того самого, врождённого, предметно-ориентированного способа восприятия мира, который был дарован нам эволюцией для выживания. Но что же всё-таки с ней не так? Почему она, так органично работающая в «горизонтальном мышлении», совершенно не актуальна в поле «чистого мышления»?

• Её сила для «горизонтального мышления» — в её естественности и полезности для повседневной жизни.
• Её ограничение для «чистой мысли» — в её же происхождении: она бессильна за пределами мира статичных объектов и «зацементированных» свойств. Она не может адекватно описать процессы, становление, взаимопроникновение и весь поток реальности.

Понимая это, мы не отвергаем логику — мы понимаем её происхождение и, следовательно, границы её применимости. Мы перестаём быть как рыба, бесконечно повторяющая путь вокруг невидимой сетки лингвистических категорий, и обретаем способность увидеть саму сетку и решить, стоит ли её там вообще держать.

Таким образом, наше восприятие, со всеми его ощущениями от органов чувств, процессом создания сознанием образа предмета и выделения отдельных его свойств, фактически исключено из поля осознания самим сознанием. Горизонтальному, предметно-ориентированному мышлению, которое оперирует уже готовыми образами, шансов «углядеть» саму сетку — то есть механизм своего собственного возникновения — практически не дано.

Проще говоря, восприятию в этой цепочке просто нет места; оно для сознания — словно невидимка. А в фокусе нашего сознания есть лишь готовый, отредактированный и озвученный фильм-реальность, но не её (реальности) «исходный код». Мы не осознаём титаническую работу нейронов, фильтрующих, интерпретирующих и конструирующих мир из хаоса сенсорных данных. Сам процесс восприятия — этот фундаментальный акт творения реальности — остаётся за кулисами, невидимым для самого создателя (сознания).

Поэтому горизонтальному, предметно-ориентированному мышлению, погружённому в сюжет этого фильма-реальности, практически невозможно «увидеть» сам экран, на котором он проецируется.

Что же тогда мы действительно осознаём? Только наше самоощущение, структурированное предельно простой и надёжной триадой:

• «Я» — нерушимый центр, наблюдатель, для которого и разворачивается всё действо.
• «Предмет» — объект внимания, статичный и наделённый границами.
• «Существенные признаки» — ключевые свойства предмета, которые «Я» выделяет как наиболее важные в данный момент.

Вспомним пример с цветом. Сознание выделяет «белизну» ствола не потому, что это его объективное, единственно верное свойство, а потому, что именно этот признак оказался существенно важен для «Наблюдающего Я» в контексте его текущих целей, опыта и эмоционального состояния. Мой внук, поражённый красотой, видит «покрашенные деревья». Ботаник в тот же миг видит «признак вида Betula pendula» (берёза повислая).

Этот выбор признака предопределён двумя факторами:

• Субъективно: Сиюминутными интересами, прошлым опытом, культурными кодами нашего «Я».
• Объективно: Жёсткими биологическими рамками нашей нервной системы — чувствительностью рецепторов и пропускной способностью нейронных каналов.

Таким образом, мы живём в идеально сконструированном удобном интерфейсе, где нам подаются уже готовые объекты с готовыми свойствами. Аристотелевская логика — это совершенный язык для описания и навигации в рамках этого интерфейса. Но её главный недостаток — она не может выйти за его пределы, чтобы исследовать самого Наблюдателя, Процесс восприятия или Целостность реальности, которая дробится на предметы лишь в нашем конкретном биологическом и культурном контексте.

Грубо говоря, реальность приоткрывается нам ровно настолько, насколько пропускная способность наших органов чувств и возможности нашего мозга позволяют ей это сделать. Более того, ни один человек, опираясь исключительно на свой непосредственный, «наивный» опыт, не в состоянии осознать, что видимый им предмет — это всего лишь комплекс электрохимических транзакций, инициированных светом, звуком и тактильными сигналами, — транзакций, которые его мозг не просто воспроизводит, но активно синтезирует в целостный образ, воспринимаемый как нечто объективно существующее и непосредственно данное.

Это видимое настолько тотально убедительно, что не оставляет ни малейшего зазора для сомнений в своей абсолютной реальности и — что крайне важно — в своей единственно возможной форме, той самой, которую сконструировала наша видоспецифичная нервная система. Вот прямо сейчас, глядя на монитор, я вижу его в той самой конкретной форме, которую для моего сознания, как конечного пользователя, собрали мой мозг и мои органы чувств. Сознание принимает этот конечный продукт за неоспоримый факт, будучи принципиально не способным заглянуть «внутрь кода» и понять, что перед ним — лишь интерпретация, высокоточная внутренняя реконструкция, созданная по особым законам перспективы, объёма, цвета и иных факторов. Более того, все эти репрезентации смоделированы с такой филигранной точностью, что буквально становятся для меня самим монитором, а не тем, что было увидено и интерпретировано мозгом. По своей сути, это «кажимость» — феномен, который мне показывается моим же сознанием как единственно возможная реальность.

Единственный путь к такому осознанию — совершить когнитивный скачок и понять, что в акте мышления мы имеем дело даже не с объектом, а с его ментальной репрезентацией, его символом, обобщённым образом-имиджем. То есть мы оперируем не вещами, а их ментальными представлениями — символическими образами в нашем внутреннем пространстве. Этот комплексный образ включает в себя не только обобщённые сенсорные характеристики (цвет, форма), но и различные ассоциации, культурные коды, личные смыслы и эмоциональные ярлыки.

Таким образом, мы буквально жонглируем «ничем» — виртуальными конструктами — наивно и искренне полагая, что это и есть «всё». «Это кот», «это стол», «это автомобиль» — думаем мы, глядя на что-то, и абсолютно уверены, что эти сущности находятся исключительно вне нас. Парадокс в том, что мы видим то, что уже есть у нас внутри, но благодаря невероятно сложному и синхронизированному механизму зрительного и пространственного восприятия у нас создаётся стойкая и неоспоримая иллюзия того, что эта смоделированная форма является конечной, объективной и единственно возможной структурой объектов и мира вокруг нас. Мы принимаем пользовательский интерфейс за саму операционную систему Вселенной.

Хорошим подспорьем в осознании предопределённости форм пределами нашего восприятия служит выход за границы индивидуального сенсорного опыта. Достаточно погрузиться в микромир с помощью микроскопа, чтобы увидеть новые, неведомые формы и понять: этот новый взгляд радикально преображает предмет, открывая его для восприятия совершенно иным. Казалось бы, механизм тот же — зрительное и пространственное восприятие, — а результат принципиально иной.

Нам никогда не удалось бы увидеть мир в этом новом измерении без специальных средств, расширяющих возможности нашего «интерфейса». Однако это новое, технологически опосредованное восприятие не отменяет фундаментальной разницы между реальностью и «кажимым»; оно лишь с новой силой подчёркивает нашу абсолютную зависимость от «железа» и «программного обеспечения» нашего восприятия.

И сколь бы убедительными ни были эти доводы, стоит мне прямо сейчас взглянуть на деревья, небо или люди — и я окажусь бессилен осознать эту разницу на непосредственном опыте. Что бы я ни делал — закрывал глаза или вглядывался с предельным напряжением, — видимая реальность останется для меня объективной, неоспоримой и, что ключевое, такой же и для всех окружающих.

Только интенсиональное знание — то, что познано через определения, концепции и логический вывод, — оставляет во мне ощущение понимания этой разницы, и не более того. Однако сила этого концептуального допущения для «чистого мышления» чрезвычайно значима и важна. Именно из него мы можем сделать радикальный вывод: «ничто ничем не является» в абсолютном смысле. А из этого следует ещё один вывод: «какое бы слово, суждение или вывод вы не услышали, вам стоит сомневаться в том, о чём эти слова говорят». Мы не знаем, что именно удалось увидеть другому в этом «кажимом», принимаемом за реальность, и выразить это словами. Ведь мало того, что на этапе передачи зрительного образа уже есть искажения (что-то пропустили, что-то добавили, что-то обобщили), затем искажения в воспроизведении увиденного мозгом, а затем ещё и описание этого словами… Поэтому всё сказанное, написанное, продуманное — «это не точно», чтобы ещё и реагировать на это.

Это глубоко подрывает один из главных законов формальной логики — правило тождества (А=А), гласящее: «Что есть, то есть» или «Роза — это роза». То есть это правило постулирует, что вещь обладает статичной сущностью и тождественна самой себе.

Но мы теперь понимаем, что это тождество зафиксировано исключительно в языке, а не в восприятии. Возьмём тот же цветок. Как его увидит человек с изменённым цветовосприятием? Я, утверждая, что роза красная, могу получить его полное согласие. Но если с детства он, обладая, скажем, инверсией цветов, видит её синей, но выучил, что этот оттенок называется «красный», у нас не будет ни малейшего шанса обнаружить это расхождение на уровне слов. Противоречие всплывёт лишь тогда, когда он, следуя моей просьбе, нарисует «красную розу» и возьмёт в руки синюю краску.

Этот мысленный эксперимент наглядно показывает: глядя на один и тот же объект, человек, собака, птица и крот увидят совершенно разное, в то время как сам объект остаётся тем, что он есть — вне нашей интерпретации, вне нашего взгляда и ощущений.

Таким образом, форма предмета и его качества предопределены для каждого вида особенностями его сенсорного аппарата. А если представить себе существо, видящее мир как электронный микроскоп, станет очевидно: говорить о «присущих» предмету качествах в человеческом понимании бессмысленно. Для такого наблюдателя предмет растворится в динамическом скоплении элементарных частиц и полей, а его «свойствами» будут квантовые состояния или плотность энергии. Ни о какой «форме» или «цвете» в нашем смысле для него не могло бы идти и речи.

Это окончательно подтверждает, что наше восприятие — не пассивное зеркало, отражающее реальность, а сложный, активный интерфейс, который транслирует непознаваемую напрямую реальность на узкий, но практичный язык, понятный нашему биологическому виду для решения единственной важнейшей задачи — выживания. Аристотелевская логика — идеальный язык для описания этого интерфейса, но она бессильна за его пределами.

Итак, вывод, конечно же, прост: форма и свойства предмета, явленные восприятием для мышления, определены не самим предметом, а тем, кто на него смотрит. Если быть абсолютно точным, они в первую очередь предопределены самим устройством нашего восприятия, его биологическими и неврологическими ограничениями. И лишь во вторую очередь — нашим личным опытом, ведь мы никогда не строим образ объекта с чистого листа, если он уже был в поле нашего внимания.

Новое видимое мгновенно «встречается» с уже существующей репрезентацией — готовым образом, запечатлённым в памяти. Этот процесс позволяет сознанию конструировать окончательный образ объекта с максимальной скоростью, буквально достраивая сиюминутное ощущение имеющимися в памяти ассоциациями и шаблонами.

Можно сказать иначе: видимое «встречается» с воссозданным из памяти. Вы наверняка сталкивались с этим: в сумерках принимали корягу за собаку, а тень от дерева — за незнакомца. Это не ошибка восприятия, а его важнейшая особенность, критичная для скорости реакции. А скорость, как оказывается, — ключевой фактор выживания. Я никогда не забуду, как на пробежке в морозном декабре моя нога, едва коснувшись асфальта, отшатнулась сама собой — мозг за долю секунды распознал в пятне узор и форму ядовитой змеи. Уже потом, смеясь, я рассматривал детскую игрушку, не слишком-то и похожую на настоящую рептилию. Но ключевые признаки — форма и рисунок — были молниеносно выхвачены как существенные и сопоставлены с образом угрозы.

Итак, полная исключённость самого механизма восприятия из наших отношений с миром идеально отражается в структуре языка. Возьмём простейшую фразу: «Трава зелёная». Сама логика языка отправляет нас к абсолютному восприятию объекта и его качества. Мы утверждаем: трава обладает зелёностью — это её неотъемлемое, объективное свойство, неоспоримый факт. И здесь начинается проблема, которая раскрывается на трёх уровнях:

• Биологический уровень. «Зелёность» травы обусловлена особенностью нашего зрительного аппарата и тем, как мозг обрабатывает световые волны. Это означает, что оттенок этого зелёного неизбежно индивидуален для каждого человека, а для собаки, видящей мир в оттенках жёлтого и синего, его не существует вовсе.
• Временной уровень. Эта «зелёность» — лишь временный отпечаток определённого этапа развития растения. В реальности всё течёт и изменяется: трава зеленеет, желтеет, сохнет. Но наше восприятие, а вслед за ним и язык, выхватывают один статичный кадр и возводят его в ранг вечной истины. Мы воспринимаем как факт миг — мгновенный снимок, — но ведём себя так, словно он изображает неизменную сущность. Хотя любой человек знает, что трава может быть пожухлой и жёлтой, мышление начисто игнорирует этот факт в момент высказывания.
• Социально-когнитивный уровень. В сознании каждого из нас существует стереотипное предметное значение — некий усреднённый, коллективный образ «зелёной травы». Мы молчаливо договорились, что это значение общее для всех. Поэтому любой намёк на уточнение («я воспринимаю эту траву зелёной», «трава кажется мне зелёной в данных условиях») кажется избыточным, странным и неэффективным. Зелёность травы — несомненный, объективный факт, не требующий обсуждения.

Именно так в нашем сознании рождается «факт». Этот механизм лишает нас необходимости постоянно учитывать и осознавать роль собственного восприятия в отражении реальности, а уж тем более — проявлять это осознание в речи через громоздкие конструкции вроде «Я воспринимаю траву зелёной». Зачем? Ведь всем и так всё понятно, все с этим согласны. Предположить, что кто-то из людей может видеть траву не зелёной, — совершенно избыточно. И с точки зрения эффективности взаимодействия с окружающей действительностью в этом заключена нерушимая логика и рационализм эволюции. Так больше шансов выжить и индивидууму, и виду.

Но здесь кроется огромное «но». Этот эффективный способ однозначного видения мира мы проецируем и на то, что не имеет физически регистрируемых качеств — цвета, вкуса, твёрдости. Я говорю о качествах, которыми мы наделяем людей и живых существ: проявлениях в реакциях, поведении, мышлении. И вот здесь игнорирование роли восприятия превращается из инструмента выживания в величайшую проблему, ведущую к катастрофическим последствиям для всего человечества.

Звучит пафосно, но это настолько очевидно, что, стоит это понять, возникает странное ощущение тоски и беспокойства за то, как мы сами толкаем себя в бездну конфликтов, войн и, возможно, к концу всей нашей цивилизации.

Суть в следующем: наделяя того или иного человека, группу, народ или целую нацию какими-либо качествами как чем-то абсолютным, присущим им самим по себе, мы совершаем в мышлении ровно ту же операцию, что и в примере с зелёной травой. Мы говорим: «Злой человек», — вынося несуществующее в физическом измерении качество «злости» в разряд абсолютного, предметного воплощения в человеке. Мы переносим фокус внимания со своего восприятия его поступков на него самого как на носителя «зла».

Мы абсолютизируем «злость», превращая её в качество, которым человек обладает сам по себе, напрочь исключая из уравнения себя и своё восприятие. А ведь по сути дело обстоит так: какие-то действия человека в отношении нас или кого-то другого мы воспринимаем и интерпретируем как проявление чего-то плохого, вредного, агрессивного.

Более того, имея оппозиционное по своей сути мышление, мы всегда готовы противостоять этому «злу». И у нас есть весьма чёткая культурная инструкция, гласящая, что добро должно быть с кулаками, а следовательно, насилие в отношении «злого человека» вполне оправдано. Более того, для нас в этом противостоянии вина наказываемого — а нередко и убиваемого! — кажется абсолютной и объективной. Мы воюем не с поступками, а с призраком «зла», который сами же и поместили в другого человека, ослеплённые древним, эффективным, но смертельно опасным в социальном контексте механизмом нашего восприятия.

Но что случилось бы, если бы каждый человек на Земле — в рамках такого утопического допущения — ощутив нечто в отношении себя или других, выразился бы не абсолютным ярлыком, а описанием своего восприятия: «Я воспринимаю действия этого человека как злые» или «Мне кажется, этот человек настроен враждебно»?

Разница в допущении, лежащем за первой фразой («Злой человек») и второй («Я воспринимаю…»), — не просто колоссальна. Она переворачивает всю онтологию ситуации и вносит совершенно новые оттенки ясности, ответственности и разумности в человеческие отношения.

В этом случае фокус внимания кардинально смещается. Он переносится с гипотетического «зла», якобы присущего другому, на самого наблюдателя — на те внутренние условия, фильтры и интерпретационные схемы, которые оказались причиной восприятия происходящего как чего-то неприятного и враждебного. Взаимодействие перестаёт быть дуэлью двух статичных сущностей («добрый» vs «злой») и превращается в диалог между двумя субъективными реальностями.

То есть в это взаимодействие наконец-то является наше «Я» со всеми его уникальными условиями, травмами, ожиданиями и системами норм, которые оно неосознанно проецирует на другого, требуя от него соответствия. Фактически, формулируя «Я воспринимаю это как зло», человек признаётся: «Твои действия нарушают тот внутренний порядок мироустройства, который комфортен и понятен мне — будь то мои личные причины или морально-этические нормы моей культуры».

Ведь мы уже не раз сталкивались в истории с чудовищным парадоксом: никто в мире не совершает зла во имя зла как такового. Любой тиран, любой идеолог геноцида действовал, исходя из искреннего убеждения в своей «добродетели» — во имя «светлого будущего», «чистоты нации», «справедливости» или «истинной веры». Добрые намерения в отношении одной группы служили прямым оправданием для физического уничтожения другой, объявленной носителем «неприемлемых», «абсолютно злых» качеств.

Безусловно, такое архаичное, предметное мышление, присваивающее людям ярлыки, видится нам ужасающим и сродни чему-то первобытному. Но факт остаётся фактом: каждый из нас был с детства обучен этому стилю. Его корни уходят глубоко в эволюцию, когда навык мгновенно определять «другого» как «опасного» был залогом выживания. Попробуйте объяснить ребёнку, что его обидчик — «не злой», а просто «ты так воспринимаешь его действия по той или иной причине». Эта задача кажется практически невыполнимой — ни для дошкольника, ни для старшеклассника, ни даже для многих взрослых.

Подобное мышление доминирует повсеместно — среди политиков, президентов, учёных, художников. В ином, более сложном и рефлексивном подходе простая социальная жизнь не испытывает необходимости. Я не знаю, какие именно условия — генетические, культурные, образовательные — должны сложиться, чтобы человек смог остановить внутри себя это автоматическое движение отождествления. Но, пожалуй, это одна из главных, загнанных на периферию задач человечества. Мы не ослепли — мы просто никогда не были зрячими в этом отношении. Мы несём древние, животные шаблоны категоризации в тончайший знаковый мир человеческих отношений, где слово «злой» бьёт по психике с силой удара палкой по голове, провоцируя реальные конфликты и страдания.

Я полагаю, что правило тождества, столь полезное на этапе развития ребёнка и всей эволюции человечества, оказывается не просто бесполезным, но и откровенно вредоносным для дальнейшей эволюции психики в направлении развития разума и тотального осознания «горизонтального мышления» как главного сдерживающего фактора.

До тех пор, пока наши субъективные оценки, суждения и выводы, рождённые в рамках формально-логического аппарата, будут нами восприниматься как объективные факты, человечество будет обречено на перманентный конфликт. Конфликт чаще всего разрешается действием — силой, а не диалогом. Инструментов же для ведения подлинного диалога на уровне «чистой мысли», свободной от ярлыков, у нас катастрофически не хватает. Диалог же, построенный на принципах формальной логики, тождества и абсолютизма, изначально обречён на провал, так как оказывается лишь временной мерой, что с ужасающей наглядностью демонстрирует вся история человеческих войн и идеологических противостояний.