Глава 5. Суть «Я-центризма»

Поэтому будем пробираться по вводимым мною понятиям и моделям, заставляя мозг скрежетать от усилий. Итак, я хочу начать с нового понятия «Я-центризм». Более того, это будет значение понятия «Я-центризм» в моей интерпретации. Обратите внимание, что предыдущее предложение подразумевает ещё какие-то значения, кроме моего, которые может использовать кто-то другой. При этом хочу подчеркнуть, что речь идёт не о многозначных терминах, где за одним словом действительно скрываются совершенно разные предметные значения (например, как у слова «мука», где в зависимости от контекста мы понимаем, ссылается ли слово на перемолотую пшеницу или на некую боль и страдания, которые испытывает человек).

В случае с «Я-центризмом» речь идёт о том, что у этого термина нет многозначности; не сложилось какого-то общепринятого словарного значения, он не имеет устоявшегося применения, поэтому его будет очень легко использовать, так как значение не будет пересекаться с какими-то другими. Те же значения, которые могут встретиться в других источниках, будут иметь сходный вектор и находиться в схожих контекстах. Но это не важно. Главное то, что любое слово никогда не повторяется в своём значении, и я по важным причинам ещё не раз сошлюсь на это позже. А для нас важно будет то, о чём я скажу ниже.

По сути, «Я-центризм» — это состояние психики, когда «Я» человека при организации своей жизни и становлении своего «Я» обязательно опирается на свой интерес. Иначе говоря, «Я» является главным аргументом, доводом, мотивирующим фактором при организации своего опыта. Это не просто состояние психики, а её фундаментальный организационный принцип, при котором «Я» человека неизбежно пропускает через систему координат «как это относится ко мне» все события, идеи, отношения и объекты внешнего мира.

Но главное в том, что это не делается им вот так прямолинейно, буквально «в лоб», а всё происходит очень аккуратно, глубоко спрятавшись в недрах нашего «Я» за какими-то дополнительными мотивами. Впрочем, сейчас поясню.

Использование мною именно термина «Я-центризм», а не похожих синонимов, таких как, например, «эгоизм», имеет свои основания. Например, понятие эгоизма предполагает такое состояние ума, когда свои интересы достигаются в ущерб другим, и это отражается непосредственно в поведении. Он проявляется открыто, явно для других; эгоист понимает, что есть другие люди, но ради своих потребностей игнорирует их интересы.

Или, например, понятие эгоцентризма, которое определяется как неспособность учитывать другие точки зрения и ставит самого человека в центр. Эгоцентризм, как правило, не осознаётся; более того, эгоцентрик не понимает, что другие могут видеть мир иначе. Главным мерилом оказываются именно его представления о реальности. Говоря иначе, эгоцентризм — больше о восприятии, где человек без всякого умысла ощущает себя центром Вселенной.

Таким образом, тех, кого мы воспринимаем эгоистичными, — видят других, но выбирают себя. Эгоцентричный же не видит других совсем: он находится в центре собственной Вселенной. Действительно, понятия похожи и почти синонимичны, но они оставляют меня в границах их существующих значений. Я же хочу их расширить и дополнить своими смыслами, которые, хоть и перекликаются с ними, имеют совсем другое проявление в нашем «Я».

Вот, к примеру, через эгоцентризм нам проще понять особенности «Я-центризма». Эгоцентризм присущ детям на определенных этапах развития, когда для них не существует «других» в принципе, а есть только «я», «моё» и «для меня». Однако по мере взросления, включаясь в социум, у ребёнка или подростка в сфере внимания появляются другие люди, и проявления того, что называется эгоцентризмом, уменьшаются, поскольку появляется стремление занять некое достойное место в обществе. А это предполагает учёт интересов участников группы и отдельных её членов, которые воспринимаются как некие авторитеты.

Но, ослабевая, эгоцентризм не покидает людей навсегда; в той или иной степени мы всегда можем его наблюдать у любого взрослого человека. Более того, у кого-то он остаётся на всю жизнь как генеральная линия взаимоотношений с людьми, и, мне кажется, это большая проблема — и для того, кто застрял в этом состоянии, и для тех, кто оказывается поблизости. Но так или иначе, в небольшой степени эти отголоски детской психики остаются с нами; просто проявления эгоцентризма сублимируются в другие, более скрытые и неявные формы — в те, которые я и называю «Я-центризмом». Распознать его можно именно в возвышенных проявлениях становления «Я» кем-то или каким-то в собственных глазах. Простые проявления эгоцентризма со свойственной ему прямотой задвигаются при этом на второй план как некая нежелательная и не одобряемая в обществе форма поведения.

Вот, например, вы разломили плитку шоколада, чтобы поделиться с кем-то, и протягиваете одну из половинок. Та часть, которая осталась у вас в руке, — почему именно она? Возможно, вы выбрали более красивый и больший кусок себе, напрямую заботясь о себе, подобно ребёнку, демонстрируя проявления эгоцентризма. Или, допустим, вы отдали большую половину другому, заботясь о своей фигуре и не заботясь о фигуре другого, — и в этом случае, несмотря на видимую щедрость, мы видим его же.

А может быть, вы отдали больший кусок, заботясь именно о другом, потому что это хорошо и правильно — быть таким заботливым, любящим и хорошим, или просто потому что вы любите его. Искренне любя, человек получает нечто в этой любви, что расширяет и улучшает его «Я», приносит ему незабываемые минуты переживания этого невероятно приятного и красивого чувства. А вот это уже проявление «Я-центризма». Или, возможно, вы отдаёте больший кусочек другу, опираясь на понятие дружбы, в котором присутствует духовная близость и общность интересов. А может быть, вы делитесь большей половиной с кем-то, кто нуждается в помощи, и вы тут же принимаете решение о совершении доброго поступка, и как ни обидно будет нам это осознавать, мы опять видим за этим возвышенный, но все-таки интерес «Я».

Но что если, пытаясь развернуть понятие «Я-центризма» ещё шире, мы заглянем за проявления любви, дружбы, доброты и благотворительности в этих поступках? Разве не увидим мы там сублимированный интерес человека и заботу о своём «Я»? Будучи сублимированными, однако, эти интересы глубоко и надежно скрыты от самого человека, а проявление их в социально одобряемых формах поведения воспринимается им искренне и наивно как единственный мотив этих поступков.

Раз за разом человек следует тому, чтобы поддержать соответствие себя представлению о себе как о добром, щедром, заботливом и любящем, переживая при этом сложный, но приятный комплекс чувств — как в чувственной ткани, так и в мыслях, направленных на себя. Тем самым человек наполняет себя ощущением того, что не подвёл себя, поддержал своё «Я» на желаемом уровне. Он словно расширяет своё «Я», и этих способов расширения очень много: не только прямое обладание чем-то, но и бесконечная деятельность по приведению нашего «Я» к соответствию сформированному им же идеалу или образу самого себя, обладающему определенными качествами.

Я затронул очень важную тему, которую не хотелось бы откладывать на потом, поэтому давайте прямо сейчас заглянем за доброту как таковую — или просто за некие проявления доброты — чтобы на этом примере заглянуть за любое другое возвышенное качество человека и обязательно найти там интерес человеческого «Я» с его «Я-центризмом».

Природа добра и зла через призму «Я-центризма»

Существует очень интересный философский вопрос, который звучит буквально так: «Почему зло случается само по себе, а чтобы случилось добро, требуются усилия?»

И ответ на этот вопрос в контексте излагаемых мною идей очень прост. Восприятие того, что считается проявлением зла, предусматривает обязательное социальное взаимодействие. Кто-то что-то делает, другому это не нравится или от этого другому становится даже плохо, если действия отличались какой-то жестокостью. Соответственно, по принципу исключения восприятия в формировании выводов и заключений этот другой переносит своё ощущение на делающего «плохо», наделяя его качеством злости, или просто декларирует: «Этот человек злой», или как в сказке: «Он злодей» (делает злодеяния), что и становится его сущностным содержанием не только в этом контексте, но и в целом — суть его — творить зло. Однако если мы посмотрим на это не как на непосредственное действие и взаимодействие, а заметим, что тот, кого определили как злого, действовал из интересов исключительно только своего «Я», не учитывая интересов другого человека или целой группы людей.

И весь фокус в том, что действие из учёта только своих интересов обусловлено эволюционно — инстинктом самосохранения — и абсолютно не требует никаких усилий. Оно происходит непроизвольно, оно происходит само по себе, особенно если, говоря научно, человек застрял в своём эгоцентризме и в его реальности учёт интересов других людей просто не существует как класс; он просто не родился как личность, которая рождается в социальном взаимодействии. Он просто продолжает быть социальным индивидом, который больше существует как естественное, биологическое «Я». Эмпатия, сопереживание у таких людей понижены, или, иначе, они больше находятся в первой позиции восприятия. Можно сказать ещё и так: поступая так раз за разом, такое поведение стало для человека привычкой, которая, закрепляясь на длительном периоде времени, стала чертой характера, словно панцирь удерживающей «Я» в этой позиции преимущественно.

А что до того, в отношении которого совершалось зло? Ведь у него тоже были свои интересы, которые, по его мнению, должны были учитываться «злодеем». Но они не были соблюдены, ожидания не оправдались — конечно же, это приводит к фрустрации и разочарованию, боли и страданию, даже если форма выражения зла была не была сопряжена с чем-то неприятным физически. Так или иначе у всех участников были те или иные ожидания, интересы, которые не нашли своей реализации.

Таким образом, непроизвольное поведение, осуществляемое только из своих интересов, обязательно приводит к тому, что кто-то будет ощущать это как нечто плохое и злое в отношении себя, других, так как в этом действии не было эмпатии, сопереживания, учёта ожиданий, следования социальным нормам, в которых есть определения того, что хорошо, а что плохо. Всё случается легко и естественно, без всяких усилий.

Ну а почему добро требует усилий? Да потому, что поведение, которое мы относим к классу доброты, находится в сфере сознательно-волевой регуляции. В основе мотива, двигающего это поведение, лежит отказ от каких-то притязаний человека или, как я говорю, интересов «Я». А это требует приложения волевых усилий. Воля всегда требует усилий, но мы же знаем: как таковой воли не существует, но есть некоторые действия, осуществляемые с некоторым напряжением, через силу. Это действие носит произвольный характер, и для того чтобы случился сознательно-волевой акт, требуется немалая концентрация внимания на том, что противоестественно для человека. Организм стремится к балансу и равновесию, автоматизм и инерция — необходимый залог повторяемости навыка; любое действие психика стремится свести к привычке, чтобы экономить и физические, и умственные силы. Невероятно сложной и утомительной была бы жизнь, если бы каждое простое действие требовало бы участия воли и участия сознания.

Таким образом, для акта добра в виде какого-то доброго поступка человек должен проделать некоторую работу внутри себя, чтобы оценить причины и мотивы с точки зрения их достаточности для осуществления этих усилий. На уровне ощущений это может быть и не очень приятное и привычное действие, но смысл и идея, лежащие за этим, могут сделать это действие приятным и желанным, несмотря на отказ от каких-то материальных благах. Нужен серьезный повод или мотив, чтобы претерпеть некую недостаточность чего-то в пользу другого или в пользу какой-то идеи и смысла. И, как вы понимаете, мотив этот — не что иное, как наше «Я» с его «Я-центризмом». И это уже прерогатива социальной личности, которая больше учитывает социальные смыслы, руководствуется морально-этическими нормами, имеет некие идеалы и эталоны того же добра, осознаёт, что делать хорошо, а что плохо. И тогда стремление делать что-то, что считается хорошим, оказывается тем, что обогащает его «Я» на уже другом уровне — на уровне становления его «Я», например, добрым человеком в своих глазах и глазах других людей.

Одним словом, под какой бы возвышенной и благородной причиной это ни делалось, на другой стороне любого проявления добра есть интерес «Я». Даже теряя кого-то из близких, мы совершенно не замечаем, сколько в этом горевании есть нашего «Я», или, по-другому, заботы о своём «Я». «Как я буду жить без тебя?» или «На кого ты нас оставил?» — теряя кого-то, говорит человек. Слышали подобное на похоронах? Ведь так или другими словами звучит тихая мысль на заднем плане сознания, отражая в словах глубокий и фундаментальный интерес нашего «Я» в том, что он получал, а теперь не может получать от взаимодействия с ушедшим человеком. В основе горя лежит утрата, а это значит, было что-то, чем человек обладал. А раз так, то мы должны понимать, что за этим обладанием стоял не столько другой человек, сколько те чувства и эмоции, которые человек переживал через этого человека.