Глава 9. Природа понятия: объём, содержание и процесс осмысления
Итак, если понятие является единицей абстрактно-логического мышления, столь важного для становления нас людьми, то стоит разобраться более подробно в его объёме и содержании. Это просто необходимо для дальнейшего рассказа, так как наше обращение с понятием – ключ к возможности наблюдения за нашим мышлением, для которого поле понятий оказывается средой обитания. Понятие обязательно имеет объём (класс объектов, входящих в понятие) и содержание (признаки), и об этом через несколько абзацев я расскажу более подробно. Но есть важные положения о понятии, без понимания которых нам не обойтись:
Во-первых, любое понятие является единицей абстрактно-логического мышления, того самого, которое оперирует словами как средствами, обеспечивающими его существование. Этим я делаю отсылку на то, что сейчас речь не идёт об образном мышлении, где восприятие, память и воображение оперируют образами. Проблемы мышления начинаются на границе превращения образов и чувств в слова – это очень важно понимать.
Во-вторых, очень важно принять во внимание, что абстрактно-логическое мышление выходит за пределы органов чувств. Оно не находится в сфере сенсорики (ощущений, чувств и т.п.) и в сфере перцептивного восприятия, которое оперирует образами. Оно лишь опосредовано и обусловлено этими аспектами психики. Оно оперирует тем, что объективно не существует, но создаёт то, что реально существует для человека, так как эмоции, ощущения и даже вкусы ощущаются «Я» физически и фактически. Понятие «кислота лимона» – классический пример реакции организма на слово «лимон».
В-третьих, находясь в зависимости от чувств и восприятия, абстрактно-логическое мышление обобщает и классифицирует всё, что передаётся ему. Это означает, что в отличие от конкретного ощущения или образа, оно отражает мир в обобщённых формулировках и терминах, создавая при этом некое равенство между тем, что было воспринято на уровне взаимодействия с объектом, и присвоенным ему названием. В этом равенстве и кроется главный подвох для «Я», приводящий к глобальной путанице непонимания и неосознавания своего мышления, поскольку его продукт – словесная копия реальности – единственное, что им мыслится по умолчанию.
В-четвёртых, и это крайне важно, средства, позволяющие делать такое уравнивание, – это подчинение восприятия и понимания реальности структуре, логике и средствам языка. Такое подчинение является результатом постоянного процесса, направленного на оценку и поиск зависимостей, отношений между предметами, людьми, ситуациями и т.п. А главное в том, что это понимание строится по законам построения лингвистических конструкций, описывающих факты реальности. Однако реальность не настолько проста и фрагментарна, как речь, но именно языковые паттерны, или иначе логика языка, принуждают нас видеть в окружающем мире какое-то равенство, неравенство, до или после, раньше – значит по причине, больше или меньше, выше или ниже, лучше или хуже, если то или если не это, поскольку всё это представлено в самой природе языка со всеми присущими ему классификациями, причинно-следственными связями, тождествами и т.п. Всё это ведёт к смешиванию пространственно-временных характеристик, чувственных и эмоциональных оценок в единую классификационную «кашу», которая превращается в каждом из нас в некое представление о мире, согласующееся с большинством представлений других людей или в какое-то своё супериндивидуальное и невообразимо далёкое представление от того, что собой представляет реальность на самом деле.
В-пятых, понятие как некое обобщение о предмете, человеке, ситуации и т.п. обязательно имеет фиксированный для каждого человека набор существенных признаков, оказавшихся в сфере его интересов, значимости и важности, с тем чтобы всё остальное было банально пропущено его вниманием и даже больше – не попадает в принципе в поле внимания, словно всего остального в них и не существует.
В-шестых, понятие объективируется мышлением как нечто реально существующее. То есть оно воспринимается как некая сущность, которой можно обладать, которую можно найти или потерять. Так люди обретают счастье и теряют его, находят или теряют любовь, обращаясь внутри себя и в речи с этими понятиями как с сущностями, совершенно при этом забывая, что на самом деле в событийном ряду просто есть нечто, что воспринимается как любовь, счастье, верность, дружба, демократия, социализм и т.п. И идя на войну за это всё, люди искренне верят в этот путь, хотя фактически идут за тем, что приносит им не более чем ощущение этого.
В-седьмых, за каждым понятием лежит ограниченное культурой общества количество значений и неограниченное количество смыслов, которые есть не что иное, как сложный комплекс присваивания и идентификации сущностного содержания любого объекта в отношении к человеку. Говоря проще, общество имеет устоявшийся набор того, что в реальности означает то или иное понятие. Человек же расширяет этот набор через свои индивидуальные смыслы, этот набор значений в зависимости от контекста таким образом, что понятие «хреновина» может означать в одном контексте приправу, а в другом – какую-нибудь железяку, при этом будет понято участниками контекстуальной ситуации с вероятностью до ста процентов.
В-восьмых, слово как средство познания не может быть одиноким и обнажённым знаком или звуком само по себе; за каждым словом есть определённый смысл, делающий его для нас понятием. Каждое событие так или иначе осмысляется нами с самого первого дня, когда наше «Я» стало для нас очевидным фактом существования этого самого «Я» для нас самих и окружающих нас людей. Этот удивительный процесс осмысления, пожалуй, можно признать одним из самых главных в формировании понимания происходящего с нами. Он определяет наше место в окружающем мире, а главное – отношение всего сущего к нам. При этом в центре этого отношения находится «Я», а всё сущее рассматривается как горизонт возможностей или преград для этого самого «Я».
Это соотношение реальности и «Я» становится зеркалом, в котором отражается степень значимости того или иного объекта для человека, через его смысл. Кстати, смысл предмета содержится в понятии, понимаемом конкретным человеком в конкретном контексте. Однако в большинстве случаев человек воспринимает их тождественно, что делает восприятие мира негибким и упрощённым. Такое центрированное отражение реальности влияет на индивидуальное понимание и объяснение сути и устройства всего мира, где индивидуальные смыслы порой оказываются более значимы, чем социальные или культурные.
Достоверность этого понимания устройства мира зависит не от того, что удалось увидеть и узнать, а от того, каким языком «пишется» вербальная копия этой индивидуальной реальности и какие смыслы скрываются за каждым понятием. Какой понятийный набор для этого используется, насколько он беден или богат, насколько соответствует реальности или опирается на наивное представление о процессах в мире – в таком мире и существует человек. О существовании миллиардов таких же индивидуальных миров других людей он даже не подозревает, ему кажется, что все живут в его мире. Человек заперт в «лингвистической клетке». Он видит не мир как таковой, а лишь свою интерпретацию, ограниченную собственным словарём. Это объясняет, почему люди часто не понимают друг друга – они буквально живут в разных вселенных, построенных из разных смысловых наборов.
Таким образом, главным в этих бесконечных попытках понять и осмыслить всё, с чем человеку приходится встречаться в жизни, оказывается смысл, который всецело управляет жизнью не только одного человека, но, пожалуй, и всего человечества.
Как-то давным-давно Платон полагал, что у любой вещи есть своя сущностная основа, которую можно назвать её «душой». Однако слово «душа» он использовал не в бытующем понимании человеческой души, а в значении «идеи» или «эйдоса» вещи. Под этой сущностью он подразумевал её вечную и совершенную форму, истинное предназначение, существующее само по себе. Таким образом, контактируя с конкретным объектом, мы «узнаём» его идею – постигаем главную суть, которая наиболее полно раскрывается именно во взаимоотношении с этим объектом. Можно сказать, что в этом взаимодействии и узнавании идеи рождается индивидуальный смысл этого объекта для человека. Идея (что?) – смысл (для чего?).
Приведу пример: стол. Его идея (эйдос) содержит вечную сущность – быть устойчивой поверхностью на опорах для деятельности. Каждый конкретный стол – лишь её временное воплощение. Но как мы эту идею постигаем? Она раскрывается только в использовании: когда мы ставим на него чашку, пишем или едим за ним. Наше понятие «стол», закреплённое в слове, – это обобщённое знание данной идеи, которое отражено в понятии. Оно охватывает все возможные столы (объём) и фиксирует их сущностные признаки: функцию и ключевую форму (содержание).
Знание таких идей обо всём вокруг и есть основа наших представлений о реальности. Более того, в контакте с вещью мы в первую очередь видим именно её идею, её суть. Всё что стоит за ней – материя, история, технология изготовления, – остаётся как бы невидимым, уходит в тень. Мы не видим «деревянный щит на ножках», мы видим стол. Мы не видим «окрашенную бумагу с водяными знаками», мы видим деньги. Идея становится тем главным, что мы осмысленно воспринимаем.
Таким образом, при взгляде на предмет мы мгновенно схватываем его суть (идею) и подспудно понимаем его смысл – для чего он существует. Вся объективная сложность мира скрывается за этой мгновенной и непроизвольной явленностью идеи. Более того, идеи не существуют изолированно – они связываются друг с другом, сплетаясь в ткань видимой нами реальности. И этот мир идей оказывается той самой средой, в которой преимущественно существует и действует человеческое сознание – наше «Я».
Приведу примеры понятий, отражающих идеи нематериальной природы.
Тепло. Идея тепла – это фундаментальное свойство энергии, проявляющееся в способности вызывать ощущение нагрева и передаваться от более нагретого тела к менее нагретому. В материальном мире мы никогда не встречаем «тепло само по себе»; его смысл раскрывается исключительно во взаимодействии – между телами или между телом и нашим ощущением. Поэтому наше понятие «тепло» является рациональным обобщением, абстракцией, извлечённой из множества таких взаимодействий.
Доброта. Идея доброты – это такое качество поступка, которое выражается в бескорыстном стремлении к благу другого, в сострадании, помощи и щедрости. Этот смысл не существует как отдельный предмет; он живёт и познаётся исключительно в действиях и отношениях. Понятие «доброта» – это именно обобщение всех этих конкретных проявлений в человеческом опыте.
Любовь. Идея любви – это суть глубокого чувства, включающего единение, привязанность, заботу и уважение, направленные на другого. Любовь не является вещью; её смысл раскрывается только в отношениях между людьми. Понятие «любовь» – это смысловое обобщение, попытка охватить сложнейший человеческий опыт, воплощённый в поступках, которые воспринимаются как выражение этого чувства. При этом неважно, сколько раз назвать что-либо любовью – само по себе это ничего не доказывает. Любовь проявляется только тогда, когда мышление распознаёт конкретные действия как принадлежащие к классу проявлений этой высшей идеи. Таким образом, даже высшие абстракции подчиняются общему правилу: их идеи постигаются через взаимодействие, а наши понятия о них – суть мысленные отпечатки этого постижения.
Таким образом, определяя смысл чего-либо во взаимодействии, мы относим его к соответствующему понятию, которое обобщает данный класс явлений. Индивидуальность смысла является производной от личной оценки опыта этого взаимодействия. Например, если мы посидели на удобном стуле и получили ощущение комфорта, то формируем для себя понятие «сидение на стуле», которое воплощает как сам принцип использования (сидение), так и его смысловое содержание (удобство, отдых). Иначе говоря, мы наделяем смыслом (осмысливаем) некий объект, относя его к определённой категории, отвечая на вопрос: «Ради чего он существует для меня и других?»
Здесь возникает важный нюанс. Этот же смысл мы можем перенести и на другой объект. Камень в саду, на котором нам довелось удобно посидеть, также может быть осмыслен нами как «стул», тем самым пополнив собой объём данного понятия. Новый смысл, рождённый в акте сидения на камне, наделяет его дополнительным значением, которое может быть проявлено и для других (например, для гостей сада) – достаточно указать на эту новую возможность его использования.
Следовательно, смысл объекта или явления не является его раз и навсегда заданным, объективным свойством. Он конструируется нашим «Я» в процессе взаимодействия с миром. Этот конструкт состоит из трёх ключевых элементов:
- Культурно-социального эталона (понятия),
- Практического принципа использования,
- Личного эмоционально-чувственного опыта.
Поэтому на вопрос «Что это и для чего?» за простым отнесением к категории «что это» («Это стул») и указанием его утилитарного назначения («чтобы сидеть на нём») стоит более сложное, комплексное осмысление. Оно, как правило, не осознаётся, но внутренне предполагается: «Это предмет, который я — основываясь на усвоенной мною идее сидения, зафиксированной в коллективном опыте, практической функции и личных ощущениях — отношу к категории "стульев", поскольку он позволяет мне удобно сидеть и служит определённой цели в моей жизни».
Таким образом, понимание, как говорилось выше — это не пассивное отражение готовых смыслов, а еще и активный процесс осмысления, в котором сплетаются непосредственное переживание, коллективные представления и индивидуальная интерпретация. Этот процесс рождает смыслы разного порядка: биологический (полезно/вредно для организма), социально-культурный (правильно/неправильно в рамках общества) и личностный (значимо/безразлично именно для меня).
Реальность, вытканная для «Я» таким переплетением идей, понятий и смыслов, чрезвычайно сложна. Оказавшись в плену конкретного, исторически сложившегося набора таких представлений, человек не в силах осознать относительность всего этого нагромождения по отношению к тому, что есть «на самом деле». Его картина мира, построенная абстрактным мышлением посредством понятий, вовсе не кажется ему абстрактной — она ощущается совершенно реальной, поскольку каждая идея, понятие и смысл подкреплены и окрашены чувственным опытом. Индивидуальное ощущение аутентичности своей версии мира становится главным «доказательством» её истинности, в которой главенствующая роль отводится именно её словесному описанию — «вербальной копии».
Если каждый человек — архитектор и одновременно заложник своей уникальной «вербальной копии» мира, то столкновение этих субъективных вселенных неизбежно. Когда два человека смотрят на один и тот же объект, они видят не его физическую суть, а проекцию своих внутренних смыслов. Из-за этого «справедливость», «безопасность» или «свобода» для одного могут означать прямую угрозу для другого. Конфликт возникает там, где заканчивается общее семантическое поле: люди используют одни и те же слова, но вкладывают в них диаметрально противоположный жизненный опыт.
На уровне государств этот эффект масштабируется до цивилизационного разлома. Войны часто начинаются не из-за нехватки ресурсов, а из-за фундаментальной несовместимости «понятийных вселенных». Когда базовые смыслы, управляющие жизнью целых народов, не имеют точек соприкосновения, диалог становится невозможным, а «Другой» превращается из субъекта в объект, в «преграду» на горизонте интересов собственного «Я». Конфликт, таким образом, из спора о фактах превращается в экзистенциальную битву за сохранение целостности своей реальности. Поскольку человек воспринимает мир как «горизонт возможностей или преград» для своего «Я», любое иное толкование смысла воспринимается не как альтернативное мнение, а как агрессия против самого основания его идентичности.
В этой борьбе свои смыслы возводятся в статус единственно верной «объективной реальности». Чужие смыслы объявляются «ошибочными», «наивными» или «злонамеренными». Другой человек перестаёт быть живым участником диалога и становится просто «преградой», которую нужно либо устранить, либо подчинить своей системе координат.
В итоге конфликты и войны — это не просто столкновение интересов, а экзистенциальная попытка одной системы «Я» навязать свой «словарь реальности» другой, чтобы восстановить пошатнувшееся чувство контроля и онтологической определённости. Люди и государства сражаются в конечном счёте не за территорию или ресурсы, а за то, чьи смыслы и чья «вербальная копия» мира будут определять «правильное» устройство бытия. Победа в такой войне означает не просто физическое превосходство, но семантическую гегемонию — возможность навязать свою картину мира в качестве универсальной.
Безусловно, конфликты и войны — это страшные факты нашей цивилизации. Но, ссылаясь на них, я хотел показать, как наше индивидуальное «творчество» в конструировании реальности — берущее начало из внутренних конфликтов смыслов — может перерастать в катастрофы планетарного масштаба. Возможно ли целому народу «выйти» из такого конфликта? Увы, в рамках существующей системы мышления это кажется невозможным. И вот почему.